Собирателю камней в Гель-Анее придется собрать некоторые предварительные  сведения у местных и приезжих дам, основательно знакомых с правилами и классификацией. Там он узнает, что не все камушки побережья достойны быть помещенными в изысканную коллекцию.
Ему покажут таинственные стеклянные банки, мешочки, коробки и баулы, наполненные доверху сокровищами моря, и он узнает их имена: фернампикс, лягушка, сердолик, халцедон, слезки и прочее, а также познакомится с некоторыми легендами.
Ему скажут, что, по слухам, в море, где-то под водой, скрыта огромная сердоликовая скала, осколки которой после шторма можно найти в песке. Прозрачные, цвета красного вина, эти кусочки минерала составляют одну из наиболее лакомых добыч коллекционеров, и, хотя, по К. Марксу, имеют лишь цену усилия, затраченного на их поиски, вызывают больше восторга, чем алмазная выставка Фаберже.
Еще узнает он (собиратель), что по линии скал Хаар-Датага существуют Аметистовая, Сердоликовая и Лягушачья бухты, что один из старожилов Гель-Анея собирал разные такие камни лет тридцать и теперь живет тем, что продает их любителям. Если он будет так доверчив, жаден и ленив, что поручит розыски сих редкостей местным подросткам, ожидающим, нельзя ли сорвать что-нибудь с приезжего, — они нанесут ему всякой дряни и назначат превысокие цены. Пройдя садом мимо греческой столовой Папандопуло, человек этот увидит простую степенного вида женщину в палатке, сидящую у ограды перед стеклянными балконами с камешками по цене от 5 копеек до 1 рубля и выше.
Эта женщина продает слезки, фернампиксы и редкую красивую гальку, причем некоторые экземпляры прекрасны.
Ее муж — дворник — умер, завещав вдове Варве это красивое морское наследство — подобие клада.
Так как я по натуре — собиратель, охотник, то меня очень быстро потянуло к разыскиванию камней. Однажды, лежа на песке и повернувшись затылком к набережной, я начал разгребать песок, причем со счастливой быстротой нашел сердоликовую лягушку — прозрачный камень с узором из глазастых зеленых кружков. Это было начало, и я превратился  в запойного берегового крота.
Такое увлечение явилось весьма кстати, потому что жизнь в Гель-Анее была очень однообразна. Отсутствовали музыка, лодка, сносный ресторан; не слышно было ни смеха, ни песен. Приехавшие отбывали повинность, состоявшую в том, чтобы прибавить в весе, истратить ассигнованные на поездку деньги, сколько возможно «загореть», посмотреть на голых женщин или на так же мало одетых мужчин...
Меня крайне раздражали некоторые особенности морского курорта — как я наблюдал их, в особенности «загореваемость» и «оголяемость». Женщины от малых лет до весьма почтенного возраста столь же мало стеснялись голых мужчин и наоборот, как стадо коров. Почти не было видно купальных костюмов, на улицах даже было обычным явлением видеть здоровенных молодцов с волосатыми кривыми ногами и слабым подобием разумеемого прикрытия, что надо отнести, если только не в большей мере, к женщинам, бюстгальтер и поясок которых имели скорее значение знаков препинания к двусмысленной фразе, чем подобие одежды. Не будучи праведным в том смысле, какой, естественно, вызывает улыбку, я не видел цели этого выставления напоказ всех слабостей неуклюжих тел, имеющих к тому же не то демонстративный, не то религиозный вид несения чего-то «принципиального» или неуместного озорства, с расчетом на крикливый эффект.
Любители «загорать» так же скорбно потешали меня, как и карикатура аркадских счастливцев; надо думать, должную роль сыграла литература, а главное, желание иметь выжженное солнцем удостоверение в том, что побыл на юге; загорелось, удалось, здоровье — стали синонимами. «Его мужественное, загорелое лицо» или «ее гибкий смуглый стан» — эти старопечатные фразы на протяжении ста лет дали сознанию известный тон, действующий гипнотически. Не знают, что есть случаи, когда загар определенно некрасив, то есть не соответствует типу, внешности; эти люди валялись на солнце, посыпая себя песком в самые жаркие, вредные часы дня, терпя ожоги, пузыри на коже; погружаясь в воду и дав, таким образом, сжаться артериям, они вновь брякались на песок, рассматриваясь друг другом, сравнивая желтизну рук, спин, шей и щек. Они лежали длинными рядами, как человекоподобные шкафы, в молчании и мрачности, как бы терпя соседство соревнователей по жестокой и несправедливой необходимости. Можно было наблюдать все оттенки едкого действия солнца — от противно-розового — след первого ожога — до блестяще-кофейного...
По многим причинам, как такого, так и иного характера, я начал собирать камни, уходил или по направлению к скалам Хаар-Датага или к мысу Дикой Козы.
Сгребать кучи гравия и пересматривать его, испытывая острое утоление охотничьей страсти, когда среди белых, черных, розовых, серых, зеленых мелькнет прозрачный, как опал, фернампикс или затерянная лет пятьсот назад итальянская бирюзовая буса — само по себе может наполнить день, как охота на дупелей или собирание грибов, но лучше разуться и идти вдоль берега по колено в воде, смотря вниз. Прихлестывающая волна холодит кожу под сгибом колена и двигает по усеянному галькой дну сетку тени, вода шевелит камни, перекатывая их из  стороны в сторону, и вот тут, когда они все очень ярки и чисты и так искрятся под водой, внезапно видишь голубовато-белый цвет халцедона, узор лягушки, карминовый сердолик.
Вдруг нечто необычайное останавливает внимание. Оно мечется по дну в такт прибоя, и, кажется, что его унесет волна. Зеленое, золотое, розовое блестит в этом цветке моря. Постепенно схватив целую горсть камней, чтобы заодно вернее словить вместе с ними ускользающий из пальцев чудесный камень, искатель, смочив руку до плеча, извлекает находку и через минуту швырнет ее с досадой. Быстро выскользнув, камень оказывается обыкновенной галькой, потускнев, она теряет все краски, какие были ей сообщены влагой.
Так, с разочарованием и успехами происходит охота. Иногда бродить в воде мешают медузы, живые стеклянные блюдечки среди этих цветов из слизи, несмотря на то, что их узор правилен, как узор снежинок, и чрезвычайно разнообразен. Иногда мешал также резкий прибой.
Мне приходилось разговаривать с другими собирателями камней, которых встречал я на берегу, и после нескольких таких встреч я убедился, что в основе нашей общей страсти к коллекционированию редкой гальки лежит неясная нам самим надежда разыскать неведомый камень, чрезвычайно венчающий все усилия красоты. Если б это было не так, мы были бы удовлетворены тем, что нашли. Быть может, женщины грезили о бриллиантах и сапфирах, рубинах и изумрудах. Женщины, не знающие минералогии и естественной среды горных пород, вероятно, они были правы в своем неведении. Что касается мужчин, то среди них были люди мелких и больших целей, от «соберу интересных камешков на память» до неясной и растравляющей жажды находить все лучше, великолепнее, совершеннее.
|
