В одной станице жила-была девица по имени Полина. До чего ж красовитая! И гордейка такая, что свет не видывал. А во всякой гордости черту много радости.
Сколько она молодых парней сгубила, трудно и сосчитать. Казачины в летах, особенно вдовые, и те пытались счастья у нее искать. Да где там! Как только казак начинает около ее окон ходить, глаза мозолить, она ему сразу задачку неисполнимую задает. Разводит руками казак: мыслимо ли дело такой каприз сполнить? А она смеется: любишь-де — сполнишь.
Взыграет в казаке ретивое. Кровь в лицо кинется. Казак — он и есть казак. Он не мужик: для него девица — крепость, ее надо завоевать или голову сложить. И все: пропал казак. А Полина новые каверзы придумывает, одна хлеще другой. Откель они ей в голову приходили? Вот такая была девица: черта слопает да лешаком закусит и не поперхнется.
Приехал в ту станицу один пронзительный офицер. Встал на постой. Видать, ему паек хороший шел, вот и баловался девками. Словесами их улещивал да охаживал. А девки, известное дело, глупы, как перепелки, на разговор идут. Повстречал он случаем Полину, и язык у него к небу прилип. Слова свои ситцевые подрастерял. Стоит перед Полиной дурак дураком. С таким-то разговаривать зазорно. Засмеялась Полина.
— Эк вас проняло. — И пошла дальше.
А офицер к себе побег. Надел для пущей помпы новый мундир. И к Полине направился — руку с сердцем предлагать. Перед ней любезностями рассыпается. Ножкой шаркает. Полина ему говорит:
— Что бестолочь сыпать? Мужество свое изощрить не хотите ли?
— С первым удовольствием.
— Ну, слушайте тогда задачку...
В тот же день уехал офицер, только его и видели. Как в воду канул.
Раз встречает Полину подружка. Вместе когда-то хороводили да венками менялись. Та уж замужем давно. Сын ее, Афоня, у подола вертится. Подружка говорит:
— И старость тебя не берет. Смотри, как я усохла.
Засмеялась Полина, собой довольна.
— Шелк не рвется, булат не сечется, красно золото не ржавеет.
— Все до поры, — говорит подруга, — вянет и красный цвет. Нечего капризы выставлять. Наше дело — детей рожать. Пора тебе и преклониться к кому-нибудь.
— А я, — говорит Полина, — твово Афоню обожду. Покеда подрастет. К нему и преклонюся.
Глянула мать на своего сынка, и сердце обмерло. Таращится он на Полину во все глаза. Схватила она его на руки и в бега вдарилась. От Полины подалее. А та руки в боки и в хохот. С тех самых пор Афоня все норовил около Полининого дома играться. Смеялась Полина:
— Вона мой жених хворостину оседлал, на мои окошки поглядывает.
Смех смехом, а время шло. Не шло — летело. Вошел Афоня в возраст. Пришла и его пора у Полины счастья спытать. Надел он чистую рубаху. Голову маслом помазал. Волосы расчесал гребешком. И к Полине объявился. Смотрит она на Афоню. Экий казачина вымахал! Казистый да осанистый. Пригож, чего тут говорить. Пробежала у Полины по сердцу дрожь. А с чего бы вдруг?
— Свататься, знать, пришел?
— Ага, свататься, — отвечает Афоня. — Давай свою задачу.
— А исполнишь? Тогда слушай, — говорит Полина. — Слыхала я от знающих людей, что произрастают на Капказе ягоды чудные, виноградарьем зовутся. Добудешь — мы с тобой тотчас оженимся.
Ушел Афоня. И сгинул. Ни слуху о нем, ни духу. Затомилась Полина. Первый раз в жизни такое. По ночам не спит, в постели мечется. Думает: «Рок мне такой выпал, иль я его сама себе придумала?» А тут один за другим Афонины родители сошли в могилу. Собралися казачки в круг. Лопнуло их терпение. Стали совет держать. Кричат: «Ей-то полгоря, а нам каково? Была бы война, а то так, не за ломаный грош извела казаков. Обуздать ее так, чтоб лихоматом ревела».
Порешили бабы согнать Полину со станицы. И каменьями побить. Решили — так и сделали. Идет Полина по дороге побитая, живого места на ней нету. Видит, под курганом человек лежит. И ворон над ним вьется. Подошла поближе, а это Афоня, друг ее сердечный, весь изранетый. Жизнь его, похоже, к концу подходит. Заплакала Полина. Голосом завыла. Припала к Афоне. Впервые за многие годы жаль ее так разобрала. Он ей и говорит:
— Сполнил я-таки твою задачку.
Вытащил из-за пазухи веточку сухую.
— Если, — говорит, — эту веточку посадить, на ней ягодка сладкая вырастет.
И в беспамятство впал. Огляделась Полина, сушь окрест стоит несусветная. В груди тоска неразмытая. Жар на нее навалился. Голова закружилась. Прилегла она рядом с Афоней, словно в бреду.
Долго ли, коротко ли времени прошло, очнулся Афоня. Над ним виноград гроздьями висит. Неподалеку родник бьет. Видит, девчушка у лозы стоит, ягоды на нитку нанизала да на шею свою вместо бус навесила.
— Ты кто такая? — спрашивает ее Афоня.
— Я не тутошняя, — отвечает девчушка. — Я зашедшая. Из далека.
— Ты здеся никого не видала? — спрашивает Афоня.
— Не-ка, не видала, — отвечает девчушка.
Привстал казак. К осени дело идет. Полынь дух свой отдает. Да такой горьковатый, что печалит сердце.
— Ты кушай ягодку, — говорит Афоня, — дюже она вкусна.
|
