Старая сказка, да на новый лад
«В той норе,
во тьме печальной,
Гроб качается хрустальный
На цепях между столбов.
Не видать ничьих следов
Вкруг того пустого места;
В том гробу твоя невеста...»
А. С. Пушкин «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях».
...Сумерки только-только сгустились, когда все было кончено. Я даже не вспотел. Богатыри оказались так себе. Семь вялых, самоуверенных орясин. То ли привыкли, что одинокий всадник — по виду один из многих с перепутья — не выдерживает их напора, то ли просто нынче был не их день. Самый молодой, правда, оказался тем еще живчиком: даже когда меч-кладенец развалил его от маковки до штанов, он пару мгновений хрипел и тянул ко мне руку.
Куда больше я натерпелся от решетки у входа в пещеру. Определенно, семерка этих висельников сделала все возможное, чтобы внутрь никто не забрался! Я зажег каганец, но он то и дело гас, мешая сосредоточиться.
Кто, интересно, предложил вбить в пещере аж шесть столбов? Здесь ведь не чернозем. И не суглинок. Гранит здесь. Небось, всем скопом вколачивали... Как, скажите — требуху их на поживу воронью! — мне столбы эти выкорчевывать?
А если вот так... и вот так... а теперь вот та-ак... Эх, пошла, пош-ш-ш-шла, родимая...
Скрип цепей. Блеск запыленных самоцветов. Граненая поверхность хрусталя преломляет неверный свет. Сколько ж путников нужно обобрать, чтобы отгрохать такое диво?
Стоп, стоп! Замри... Уф-ф-ф... Еще б немного, и все это диво — мне на голову... Та-ак... Еще чуть-чуть. Ослабим цепи. Они их даже смазывали? Неужто любоваться лазили? Ну, вот и все... Гроб, говорите, хрустальный? Это не гроб. В этой лохани ладьи на воду пускать. Куда столько места одной мертвой девице? А девица...
Сглотнув, я поставил каганец на край гроба. Руки мои почему-то дрожали. Не солгало проклятое зеркальце. Не подшутила молва. Чудо, а не девица. Наваждение, сны мои забравшее, покоя лишившее... Куда там Василисе тягаться! Лицо — белее савана. Отблески светильника румянят высокие скулы. Голубизна теней под длинными ресницами. Тонкие полукружья бровей. Губы такие — кораллы заморские от зависти побледнеют. Шея лебединая. На златотканом платье белые руки кажутся прозрачными. Такие руки только и покрывать поцелуями — изящное запястье, тонкие пальчики... А вот ноготки обломаны... Что же ты делала, соколица, меня дожидаясь?..
Завершить мысль я не успел. Как не успел коснуться маняще приоткрытых губ. Гроб качнулся на приспущенных цепях, дрогнул воздух, и спящая красавица оказалась за моей спиной. Ледяные объятья обездвижили меня. К моей шее прикоснулись острые клыки. Та-ак... По-крайней мере теперь с целесообразностью решетки у входа не поспоришь.
— Долго же ты шел ко мне, Елисей, — шепнула девица. — Как я ждала тебя, как тосковала...
Голос томный, голос чарующий. Сладкая дрожь прошла по моему телу.
Молва народная знает все. Сколько верст пролегло до скалы с хрустальным гробом в заветной пещере. Сколько коней надо загнать, пустившись в путь. Сколько торговых городов и замков в приданом у девицы, покоящейся в том гробу...
Одно только молва утаила: как ведет себя оголодавший в заточении мертвец, и что может случиться с тем, кто по скудоумию своему составит этому мертвецу компанию.
— Долог и нелегок путь был, ненаглядная моя, — сказал я, чуть поморщившись, когда вампир присосался к моей шее.
— Зато теперь мы никогда не расстанемся, — невнятно пробормотала она.
Я улыбнулся. Мне чужие города душу не греют и замки ни к чему. Да и облик Елисея мне уже, как родной, коль он ей больше по нраву. Даже если обман раскроется, и царевна ненаглядная захочет моей смерти, не так-то просто будет ей, бодрствующей лишь ночами, или тем, кого она прельстит наградой, найти в океане нужный остров, а на том острове — нужный дуб, на котором я подвесил сундучок. И десять потов с любого сойдет, чтобы сначала изловить селезня, заточенного в сундуке, а потом добраться до зайца, в котором хранится очень прочное и очень скользкое яйцо с заветной иголочкой...
Ослабив ее объятия, я повернулся и, наконец, приник к ее алым губам.
— Конечно, милая. Теперь мы никогда не расстанемся...
|
