(Окончание. Начало в номере от 3 апреля 2008 г.)
Совершенно в стороне от художников феодосийцев приходится рассматривать целую группу лиц, любивших Феодосию не меньше «киммерийцев», и оставивших после себя память в научных трудах, посвященных прошлому этого города. Директора Феодосийской гимназии Виноградова, скромного автора книги «Феодосия» и известного археолога Ратовского я не знал по малости лет.
Зато с Л. П. Колли у меня уже с 8-летнего возраста установились самые оживленные и деловые отношения. Вместе со мной поддерживали с ним тесные «деловые» отношения и форштадтские мальчишки. Старому учителю гимназии мы продавали старинные монеты, находимые нами во рву и канавах, окружавших митридатский холм.
Шумной толпой, иногда босые звонили мы в парадное дома, пока на звонок не выходила экономка. Она, как правило, встречала нас нелюбезно. Наши грязные ноги, часто мокрые еще от дождя оставляли пятна на лестнице и в чистой передней. Из комнат выходит Людвиг Петрович, внимательно рассматривает принесенные нами монеты и назначает цены. Спорить было нельзя. Мы зажимали в руках деньги и бежали к бакалейщику Арутюнову, лавка которого находилась против собора. Он торговал лучшим в городе жареным горохом и сочным ароматным изюмом.
В тот же день деньги, полученные от продажи монет, проедались и мы с тоской посматривали на небо, ожидая появления благодетельного дождя, а вместе с дождем и возможности собрать для «француза» ненужные нам, позеленевшие от времени медяки. Людвигу Петровичу я продал и часть клада, о котором упоминал раньше.
Колли был частым посетителем фонтанчика Айвазовского. Дважды я видел его вместе с маститым художником, идущим по Итальянской, много раз встречал в порту и в церкви во время «тезоименитств». Важной неторопливой походкой двигался он по улицам и делал вид, что не замечает проказ и шалостей маленьких «приготовишек». Бороду свою, видимо, холил. Тщательно расчесанная посередине, она развивалась по сторонам при сильном встречном ветре.
Людвига Петровича не видел я с 1902 г. Случайно попав на кладбище в 1930 г., я наткнулся сейчас же за усыпальницей Дуранте на простой деревянный крест с фотографической карточкой внутри. В 1932 году ни креста ни карточки, да и могилы я не нашел. Человек, отдавший всю свою жизнь Феодосии, автор 15 довольно значительных работ по истории генуэзского владычества в Крыму, хранитель и собиратель феодосийского археологического музея, исчезает из памяти феодосийцев в обидно короткий срок, в течение одного десятилетия.
Людвиг Петрович приехал в Россию из Швейцарии, а его друг Луи Алексис Бертрен из Франции, или вернее из Алжира, где родился будущий писатель и историк. Странная судьба обоих иностранцев, занесенных к стенам древней Кафы. Казалось, вся молодая энергия и деятельность одного и другого были поставлены под серьезную угрозу в сонной и тихой Феодосии допортового периода. Перед каждым из них вставала заманчивая дилемма вступить на путь, по которому катилась жизнь чиновной федосийской интеллигенции: сытно поесть, сладко поспать, поиграть в картишки, наплодить детей и с терпением ожидать очередного повышения по службе.
Кто знает, может быть, в ином месте так бы и случилось, но романтика прошлого столицы средневековой культуры в Тавриде покорила воображение швейцарца и француза. И тот и другой с большим рвением отдаются изучению края, ставшего для них родным, городишки. Оба находят успокоение на земле древней Киммерии. Луи Бертрен переименовывает себя в Луи-де Судак и как бы скрепляет этим свою судьбу с судьбой новой родины. Его изыскания о смерти в Крыму маркизы де Ламмот-Валуа, известной по скандальному процессу с ожерельем Марии Антуанетты всем историкам, а очерки по Крыму рекомендованы французским министром просвещения во все французские школы.
Луи Бертрена знала вся Феодосия. Он очень напоминал своей внешностью Ги де Мопассана. Высокий, несколько полноватый, он был аккуратным посетителем всех концертов, благотворительных гуляний. Только однажды мне пришлось с ним встретиться и говорить, и то по вопросу о переходе моей жены в русское подданство. Бертрен жил в небольшом 2-этажном домишке недалеко от католической церкви, подле сквера.
За десять лет, что я не видел Бертрена, он обрюзг и показался мне вялым и весьма апатичным. Наша беседа носила не совсем спокойный характер, но расставание было отменно вежливым. В нем сказывался человек большой культуры и утонченного интеллекта. Таковы были оба друга старой Феодосии и такова была сила романтики прошлого.
Я перечислил почти всех замечательных людей Феодосии, но я не сказал еще ни слова о талантливейшем феодосийском сатирике, стихотворце и куплетисте — Алексее Алексеевиче Полевом. К этому неудачнику и спившемуся человеку феодосийцы привыкли подходить, как к шуту, забавлявшему их злыми эпиграммами на караимское купечество, на отцов города и всякое начальство.
Бритый, высокого роста, с лицом слегка обрюзглым от непомерного количества выпитого алкоголя, в форменной фуражке инженерного ведомства Полевой весьма часто в кругу мальчишек читал свои бичующие стихи. Он выступал перед нами, когда бывал пьян. С гримасами, меняющейся интонацией декламировал он громко где-нибудь под колоннами Итальянской улицы и привлекал к себе внимание гуляющих. Большой изобретательной силой и сарказмом всегда отличались стихи Полевого. Его сравнения и эпитеты поражали остроумием. Он всей душой ненавидел тупую, ограниченную и консервативную караимскую буржуазию и бичевал ее с силой мастера слова. Не пей он, и из него бы вышел крупнейший сатирик.
Досталось от него и многим из городской плутократии. В своей поэме в «В стране Гиперборейской» Полевой вывел в смешном виде феодосийскую полицию, суд, купечество. Нет, Полевой не был шутом, как представлялся он феодосийцам. Родись этот неудачный поэт в другое время, и его бы вознесли на Парнас талантливые сатиры.
Я учился с сыном Полевого в городском училище. Полевой много раз читал нам свои произведения, прежде чем пустить их по городу. С Полевым состязался в остроумии еще один феодосийский буфетчик с пристани Русского Общества Пароходства и Торговли. Звали его, кажется, Саша. С заметным грузинским акцентом произносил он рифмы своих стихов. В них отсутствовала даже тень юмора Полевого.
Заключение
Когда оглянешься назад, в прошлое, остаешься где-то за далью трех десятков лет, то видишь точно во сне вереницу когда-то близких тебе лиц или вспоминаешь события, крепко врезавшиеся в клетки твоего мозга. С каждым годом блекнут воспоминания, события, забываются, стираются в памяти черты интересных людей.
Одни незыблемо стойкими встают перед глазами памятники, рассеянные на феодосийских холмах. Земля и возвышенности, окружавшие Ардаву греков, Кафу генуэзцев, Кефу турок, жирно насыщены мелкими обломками былых времен. Взмахи кирки и лопаты, глубоко проникающие в беременную почву, выносят на свет произведения человеческих рук и тысячелетий. Тоскующие, лысеющие от веков холмы ждут раскрытия тайн, глубоко спрятанных в них, под толстым земляным слоем забытых культур и цивилизаций. Динамика жизни стремится вперед и, в наши героические дни темп жизни приобретает скорость исторического вихря.
Познание прошлого помогает понять настоящее, предвидеть будущее. И только в свете этой истины, в своем историческом значении встают перед нашими глазами башни и стены генуэзского кремля, грозно хмурящиеся на раскинувшуюся перед ними Феодосию.
Незначительную часть разрешения этих задач я включил в свои воспоминания, совершенно объективно и правдиво освещая все те факты и события, что сохранила еще память.
Москва, 1932 год
|
