Прогулка по Феодосии. Айвазовский. Мои встречи с ним
Несмотря на многие недостатки, Феодосия была весьма и весьма интересным местом и замечательным городом в Крыму. Первое впечатление всегда складывалось не в его пользу. Даже больше. Первые дни пребывания ввергали в отчаянную тоску людей, видавших виды. Пушкин Феодосии не заметил. Прожив у Броневского несколько дней, он не нашел у себя ни одного слова теплой признательности городу генуэзцев. Клак и Дюбуа де Монпре были возмущены, полны законного негодования на вандализм русских властей, разрушивших множество древних памятников. Сумароков тосковал и начал философствовать о судьбах народов; на Грибоедова напала ипохондрия в такой усиленной степени, как еще никогда не бывало, а Муравьев-Апостол при всем оптимизме не мог удержаться, чтобы не отметить «вид скучный». Почти в таких же словах отзываются о Феодосии и позднейшие путешественники. Если же иногда и проскальзывала какая-нибудь похвала городу, то делалось это с оговорками, и у меня есть основания полагать, больше в угоду И. К. Айвазовскому, горячо любившему свой родной городишко, чем ради простой справедливости. И вот в этом забытом городе Тавриды, в этом уголке, лишенном нарядной красоты южного побережья, возникла целая художественная школа с именами, известными всей России и даже всему миру.
Выжженные, безлесные холмы киммерийских гор, широкие голубые заливы, изгрызанные веками башни генуэзских строений, овраги, размытые ливнями Тавриды, волшебные ночи с лунными восходами над крепостными бастионами смелых кондотьеров, построенных ими в ущельях кафинских холмов, перенесенные на полотно искусными руками феодосийских мастеров, начинают проникать в музеи России, Европы и даже Америки. Никому неизвестная долгие годы Феодосия привлекает к себе внимание художников России, коллекционеров Европы, историков искусства и крупнейших музеев.
И еще одно интересное обстоятельство. Иностранцы-ученые, как Граперон, Бертран, Колли, отец известного художника Лагорио, связывают навсегда свою судьбу с тихим городом, посвящают ему свою жизнь, свое насыщенное любовью перо. Где причины появления перечисленных фактов? Их нет ни в западном, ни в южном Крыму, ни даже в соседней Керчи.
Пройдемся по городу и взглянем на его улочки, на его дома, на памятники былого великолепия, на эти разрушившиеся стены и башни, принадлежавшие некогда могущественным обладателям колониальных земель по всему Черному морю. Тридцать-сорок лет назад Феодосия еще сохраняла свой облик итальянского городишки с побережья Средиземного моря.
Внешнее сходство усиливалось обилием итальянцев на городских улицах, которыми была усеяна портовая улица, также часто слышался итальянский говор, как турецкая речь или отрывистое бормотание английских матросов, приезжавших в Феодосию на своих паровых или парусных судах за таврическим хлебом.
Итальянские потомки Гарибальди благословляют встречу своего народного героя в Таганрогском кабачке с бежавшим из Италии мадзинистом, сумевшим своими речами зажечь огонь ненависти к поработителям у молодого моряка. Мне кажется, что этой беседе предшествовали горячие речи и в кабаках Портовой улицы, которые в свой проезд в Феодосию посещал Гарибальди. Мой отец, владевший в совершенстве итальянским языком, был не раз свидетелем оживленных выступлений экспансивных итальянцев.
Улицы города, тротуары Итальянской, наконец, дома мало чем отличались от таковых где-нибудь в Болонье. Анатолий Демидов, посетивший Феодосию в конце сороковых годов, подчеркивает это сходство в малейших деталях. Связь прежней итальянской колонии со своей прежней метрополией сохранялась до самых последних дней.
До отъезда из Феодосии я не мог не почувствовать отзвуков прошлого в фамилиях своих товарищей: Фракотти, Винцетти, Рубини, Сальгари — фамилии итальянцев по происхождению не то русских, не то украинцев, не знавших другого языка, кроме русского, другой религии, кроме православной. В этом городе не только внешний облик всего городского пейзажа уносил мысли куда-нибудь в Апулию, но и типы жителей иногда заставляли задумываться над их происхождением.
Какие-то незримые, никем не прослеженные корни прошлого продолжали связывать настоящую Феодосию с последним в Крыму разрушенным очагом средиземноморской культуры, со средневековой Кафой. Сейчас эти нити окончательно порвались, но 35-40 лет тому назад они существовали и, может быть, им-то и обязана Феодосия целой плеядой художников, прочно вошедших в историю русской живописи, создавших известность родному городу.
Под каким бы углом зрения мы не рассматривали представителей «киммерийской школы пейзажа», их всех объединял романтизм пейзажа, героика киммерийских скал, историческая тоска размытых дождями холмов, одиночество некогда грозных башен с ветшающими стенами и мрачными легендами средневековья.
Я убежден, что если б многие представители киммерийской школы дожили до великой революции, им не пришлось бы перестраивать свою палитру: романтизм великой перестройки, героика наших дней также отразилась бы в произведениях их творчества, как она отражается сейчас в творчестве крупнейшего мастера «киммерийской школы», «последнего из могикан» —
К. Ф. Богаевского. Кто видел его работы, посвященные строительству Днепростроя, тот должен будет согласиться со мной. Мне нет необходимости останавливаться на анализе творчества «киммерийцев» Айвазовского, Куинджи, Богаевского, Лагорио, Латри, Феслера, Волошина, М. Петрова, Шервашидзе. К ним я причислил бы и Лысенко, сначала талантливого копииста Айвазовского, а затем и самостоятельного художника, выставлявшего свои картины в Париже.
Огромной фигурой по тому поколению и ореолу, каким феодосийцы окружали ее, выплывает в моей памяти И. К. Айвазовский. Не было ни одного человека, начиная с семилетнего возраста, кто бы не знал, кто такой Айвазовский. Это был поистине «Каннитферштан» родного города. Вся жизнь Феодосии была связана в именем великого маэстро, и эту тесную связь добродушного и ласкового старичка с седыми баками и с такими молодыми смеющимися глазами знали и мы, школьники-первокурсники.
Когда по городским улицам проходил старик-чародей, не было человека, кто бы не снял перед ним шапки и почтительно не кланялся бы своему художнику, скромно одетому в протертый картуз и не первой свежести пару. Военные козыряли, городовые вытягивались во фронт, извозчики приветливо улыбались, пьющие пиво на фонтане имени маэстро приглашали его к столу, и в этом приглашении не было фамильярности, оскорбляющей престарелого художника.
Ни одного приветствия не оставлял без ответа Айвазовский. С простотой, свойственной всем южанам, он кивал головой, иногда перекидывался приветственными словами на ходу, часто останавливался, расспрашивал знакомых и шел дальше той же медленной, слегка покачивающейся походкой. Мы, школьники, должны были снимать при встрече свои фуражки. Об этом нам неоднократно напоминали в школе.
Я часто встречал художника на улице, видел его, сидящим за столиком «Европейской гостиницы», однажды долго шел за ним, когда он провожал по Екатерининскому проспекту Суворина — известного издателя «Нового времени» — курносого, сутулого старика, и все же мне как-то ни разу не удалось ему поклониться. Многие из моих школьных товарищей по-детски хвастались своими поклонами и еще больше разжигали мое непременное желание снять свою фуражку так, чтобы художник заметил.
Однажды утром я отправился вместе со своим школьным товарищем
А. Долгополовым на ловлю «рачек». Последние в изобилии ловились в береговых камнях против дома Айвазовского, у самого переезда через шлагбаум железной дороги. Море штилело и было совершенно прозрачно. Оставив на берегу брюки и ботинки, я и товарищ углубились в ловлю. Увлеченные ею, мы не сразу услышали с берега: «Много поймали?» Я оглянулся на возглас. На берегу стоял Айвазовский и, улыбаясь, глядел на нас.
Первым моим движением было снять фуражку. Рука, державшая платочек, в который я увязывал рачки, потянулась к голове, но фуражки на ней не было. Положенная сверху брюк, она точно дразнила меня своим видом. Еще больше смущенный своей неудачей, я разжал пальцы руки, платочек скользнул вдоль шеи и все мои невольные затворники попрыгали в воду. Кровь бросилась мне в лицо, и я не знал, что делать. Айвазовский продолжал улыбаться.
— А ну-ка, подойди сюда! — приказал он.
Смущаясь своей наготы, полезли мы из воды на берег.
— Вы что, испугались меня? — начал свой допрос окончательно развеселившийся художник, видя нас, готовых провалиться сквозь землю. С трудом выдавил я из горла:
— Я не испугался!
— А зачем ты выпустил раков? — продолжал пытать меня мой мучитель.
— Они сами выскочили, — храбро ответил я и поднял глаза на Айвазовского.
Великий художник беззвучно смеялся.
— Ты говоришь, сами? — перестав улыбаться, сказал он, протянув руку в карман.
— Ну да, сами, — упорствовал я и сделал попытку улизнуть к штанам.
Айвазовский вынул два серебряных рубля и, ухватив меня за руку, всунул в нее рубль и ласково потрепал по голове.
— Смотри, в следующий раз не пугайся!
Второй рубль он передал все время упорно молчавшему Долгополову и потрепал его по всколоченной шевелюре. Так мне ни разу и не пришлось ему поклониться.
Вторая встреча с Айвазовским произошла при следующих обстоятельствах. Я очень дружил с Жоржем Бабаевым, сыном фотографа и смотрителя галереи Айвазовского. Как-то, заменяя отца по продаже билетов в галерею, мы после ее закрытия задержались. Жорж сидел за столом у входа, а я поднялся на балкон, где сейчас развешены картины Лагорио, Волошина и Латри. На месте этих картин в то время по стенам висели большие фотографии Константинополя, Босфора и окрестностей. Рассматривая фотографии турецкой столицы, я вдруг услышал:
— Нравится?
Позади меня стоял владелец галереи и улыбался ласковой улыбкой. Мне уже было 14 лет, я считал себя взрослым, ибо успел проглотить уйму книг из библиотеки старого букиниста Маслова. Букинист имел книжный магазин позади фонтана Айвазовского и снабжал нас, учеников, за 10 коп. в месяц разными книгами. Я по возможности спокойно ответил:
— Нравится!
— А тебе не хочется туда поехать? — спросил И. К., внимательно оглядывая меня.
— Хочется! — односложно отвечал я на его вопросы.
— А как ты это сделаешь?
— Поступлю штурманским учеником на пароход! — начал я развивать свои планы великому старику также просто, как делал это и перед своими товарищами.
— На пароход? — деланно удивился старик и сейчас же добавил: — А не лучше ли сначала на парусник, а потом на пароход?
Помню, я не согласился, художник настаивал на своем. Умные глаза блестели веселыми огоньками. Ему, видно, доставлял большое удовольствие задор четырнадцатилетнего мальчишки. К тому же он неосторожно задел струны моего сердца, в котором таились мечты о кругосветном путешествии и обязательно на одном из таких гигантских пароходов, что приходили к нам за пшеницей.
|
