(Продолжение).
Немногочисленные представители армянской интеллигенции тесно слились со своей буржуазией. Они чувствовали себя крепко за широкой спиной Айвазовского. Слава их сородича охраняла права, привилегии и положение. Им незачем было фрондировать, и они считались такими же верноподданными, как и караимы. Немногочисленная была и греческая интеллигенция. Тесные нити связывали наиболее крупных коммерсантов с их метрополией — Грецией. Они сохраняли свое подданство и глядели, если не на Запад, то на юг, мечтая разбогатеть и уехать. Некоторые отсылали своих детей учиться в Германию или Константинопольские колледжи. Греки были истинные космополиты и внушали напрасные подозрения бдительному феодосийскому начальству.
Всему задавали тон, конечно, русские. Они возглавляли руководящие посты, предоставив остальным нациям управлять банками, торговлей. Представители русской интеллигенции плыли по руслу, уготовленному николаевской эпохой, так же дичали, спивались, как дичали и спивались герои чеховских рассказов. С ними никто не считался, их никто не слушал, а они и сами не смели раскрыть рта для намека на какой-либо протест против строя императорской России.
Белой вороной был меньшевик Бианки. Что касается русского чиновничества в Феодосии, оно служило, получало чины, женилось, растило детей и умирало. В холостые годы оно увлекалось игрой на гитаре, мандолине, танцами, ухаживаниями.
Случалось, ими овладевали и более глубокие страсти. В мое время некий штурман Фолендорф, обладавший большой силой и фигурой Апполона, сводил с ума не только феодосийскую молодежь, но и чиновничество. Все бросились заниматься тяжелой атлетикой. В каждом дворе валялись гири. У моего школьного товарища Григория Кидони организовалось нечто вроде атлетического клуба. Один почтово-телеграфный чиновник вывернул себе руки, а у ж.д. чиновника Бандуренко упавший пудовик размозжил пальцы ступни. На большие развлечения и большие страсти чиновничество не было способно.
Конечно, как всякий город, Феодосия имела своих замечательных людей, я имею в виду не те имена, которые создали мировую славу городу св. Георгия и о которых я буду говорить дальше, я говорю о кумирах обывательской толпы или о людях, известных каждому городскому мальчишке.
Назову некоторых из них. Говорит ли уху современного феодосийца имя «Карамба». Это не общественная ругань итальянских моряков, а самая настоящая фамилия какого-то родственника Айвазовского. Жил он в доме сейчас же за картинной галереей. Вечерами против балкона собиралась толпа любопытных. На балкон выплывала грузная фигура толстяка с рыжими баками, такими же на голове волосами, в широкополой шляпе и трубкой во рту. На плече Карамбы сидела обезьяна. Карамба много скитался по Европе и Америке. Доживать свои дни он приехал в Феодосию. Где бы не появлялся сей оригинал, на его плече восседала мартышка — старая злая обезьяна. Этот чудак умер, кажется, в 1907 году.
А вот поэтический облик местной знаменитости — композитора Векслера! Стоит он обязательно на виду всего «мостика вздохов», на самом берегу моря, с глазами, мечтательно устремленными вдаль. Он творит. Феодосийцы почтительно глядят на творческие муки. Векслер издал три-четыре фортепианных вальса.
А вот и феодосийская поэтесса. Фамилии ее я не помню. Она отпечатала в типографии Косенко тоненькую книжечку своих стихов, пользовавшихся большой популярностью среди мечтательно настроенных гимназистов. Книжка была украшена скромными инициалами. И, вероятно, составляет библиографическую редкость. Следует порасспросить старых феодосийцев, может быть, книжечка у кого-либо и сохранилась на память о днях далекой молодости. Поэтесса отравилась.
У меня имеется десяток стихов этой феодосийской поэтессы середины девятисотых годов. Здесь и луна, и она, и душа, и звезды, и все, что полагается воспевать провинциальному поэту с нежным сердцем и мечтательной душой. Треть книжечки пестрит стихами, посвященными разным лицам. Имена и фамилии последних скрыты под инициалами. В посвящениях воспеваются страстные очи и жгучие взоры, стройный стан, кудри. Ни они ли сгубили чувственную поэтессу?
Не буду вспоминать о других феодосийских знаменитостях: о жене провизора Бродского, отличавшейся необычной полнотой, в которую были влюблены все городские извозчики. Они же назвали именем той части ее тела, которой мадам садилась на мягкие подушки экипажей, безымянную гору между деревней Насыпное и Коктебелем. Не буду вспоминать и о Коте Пиличеве — владельце купален, законодателе мод, почти парижанине, случайно оказавшемся на берегу Черного моря, или о скромном фотографе Дранкове, чей кинематографический гений создал ему славу и у нас, и в Европе.
Если бы существовала дореволюционная Феодосия, она безусловно бы оценила достоинства сих великих мужей и нашла бы средства увековечить память своих замечательных сограждан.
Увы, времена меняются и люди скоро забывают современников еще 30-35 лет тому назад составляющих гордость скромной Феодосии. Можно ли рассчитывать на людскую благодарность даже в таких вещах, как в вопросе о первом знакомстве феодосийцев с автомобилем?
Первый автомобиль феодосийцы увидели благодаря отчаянному храброму скуласто-рыжему Лампси (имени его я не помню). Я сам, затаив дыхание, глядел на чудесную машину, переезжавшую базар к непомерному ужасу уток, гусей, кур и свиней. Толпой бегали феодосийцы за автомобилем и с презрением начинали глядеть на фургонообразный допотопный омнибус, поддерживающий сообщение между Феодосией, Старым Крымом и Карасу-базаром.
О, человеческая неблагодарность!
|
