(Продолжение. Начало в номере за 3 апреля.)
Неоднократно во время своего приезда в  Феодосию, беседуя со старожилами, я слышал горькие сожаления о прошлом, о жизни тихой, спокойной, безмятежной, которая когда-то текла в этом древнем городишке. Можно ли было назвать жизнью то далекое прошлое, о котором плачет иногда старый феодосиец? Законы природы говорят: «Жизнь — движение». Можно ли назвать движением жизнь конца девятисотых годов? Нет, это была не жизнь. Гнилью и плесенью несло от затхлого болота обывательского спокойствия и на этом болоте; как гады в подземелье, скрывались отвратительные низменности, человеконенавистничество, национальная рознь, пьянство и разврат.
Быть может, жители Итальянской улицы, Екатерининского проспекта и особнячков этого не замечали. Может быть, они не замечали нищеты и одичания слободских окраин города, но мне, живущему среди беднейшего слоя населения старой Феодосии и собственными глазами наблюдавшего жизнь городских слободок, не приходилось вздыхать о прошлом.
Мальчишкой я наблюдал первую очередь в первой казенной питейной лавке, открытой тогда по приказу Витте. Она помещалась на бывшем базаре вблизи городского фонтана против Греческой улицы. С этого дня, приходя в школу, я не мог не удивляться постоянству очередей, на которые в дальнейшем привык смотреть, как на явление обычное.
Слободки потребляли алкоголь в неимоверном количестве. Пили все: и мужчины, и женщины, и девушки, и мальчишки. Пили по всякому случаю и по всякому поводу. Общей страсти к вину и водке не избегали и мы — учащиеся. Особенно много пили рыбаки. Имена некоторых из них становились нарицательными, как хороших пьяниц и скандалистов. Таким на Форштадте считался некий Федька Натолитов — так попросту называли его все. Любая свадьба, похороны, рождение неизменно оканчивались общей пьянкой, очень часто с кровавой дракой.
Усиленно пили на праздниках: на Рождество, на Пасху, на Николая и пр. В настоящее время исчез тип «визитера» старых времен. Какой-нибудь рыбак, чиновник или служащий одевался в лучшую одежду, нанимал извозчика и объезжал на нем своих знакомых. Выпив водочки и вина у одних, он ехал к другим. Так повторялось то же самое, пока злополучный «визитер» не напивался до «положения риз». Так поступали в дни праздников и обыватели центральных улиц, соблюдая, конечно, относительное приличие.
Общее гомерическое пьянство достигало своего апогея в пасхальную поминальную неделю. Еще с утра феодосийское кладбище начинало чернеть от толпы людей, располагавшихся у могил умерших родственников. Приходили целыми семьями, целой компанией с пасхами, куличами, яйцами и с обязательными вином и водкой.  Все эти дары пасхальных дней за исключением напитков располагались на могиле в ожидании попа. Последний читал поминальные молитвы, кропил святой водой и таким образом как бы разрешал поминальную трапезу. С его уходом извлекались напитки и начинались «поминки». Что это были за поминки? К обеду на кладбище везде и всюду слышался крепкий русский язык, часто в соседстве с молитвенным песнопением. Иногда перепившиеся начинали тянуть пьяные песни, слышался храп заснувших после обильного возлияния, часто были и фривольные сцены на сюжет рубеновской «вакханалии».
Феодосия спивалась безмерно. И в этой слабости не были повинны только одни слободки. Однообразие, тоска провинциальной жизни, отсутствие волнующих интересов — все язвы Николаевской России ломали всех, даже крепкие натуры. Спивалось офицерство, чиновничество, духовенство, пили студенты, а от них не отставали и другие учащиеся. В городском училище, где учился я, учитель Янковский редко приходил трезвым. Священник собора отец Сергий, преподававший у нас закон Божий, однажды во время вечернего богослужения упал пьяным перед алтарными вратами. Многие занимались шинкарством.
Конечно, непомерное пьянство, разлагая молодежь, влекло за собой хулиганство и разврат. Драки, подкалывания, буйство, битье стекол, смазывание чужих ворот дегтем считались сравнительно невинным проявлением хулиганства. Существовали еще более утонченные виды воздействия на объекты, вызывавшие неудовольствие того или иного молодца с Сарыголя или Карантинной слободки.
Существовал термин «повесить чайник». Это значило, что если кавалер с Форштадта провожает барышню с Карантина, то молодежь с Карантинной слободки вправе была избить своего соперника, привязать сзади негодный чайник или кусок жестянки и с позором изгнать за пределы своих владений. Этим правом широко пользовались все слободки, молодежь которых постоянно враждовала друг с другом. Некоторые поступки остервенелых и теряющих рассудок людей говорили о последней степени скотского отупления. Очень часто, задержав за пределами городской черты неосторожно удалившуюся влюбленную парочку, гогочущая от предвкушения удовольствия толпа хулиганов заставляла смущенную и красневшую от стыда девушку раздеть своими руками догола влюбленного и брать в руки его половые органы. Делалось это под угрозой избиения, поножовщины обоих.
Нет возможности перечислить все мерзости, которые в те «счастливые времена» совершали хулиганы слободок. Не хочется о них и вспоминать, но прошлое само всплывает в памяти, когда хотят изобразить времена давно ушедших дней, как времена патриархальной чистоты нравов и общего благополучия.
Принимала ли какие-нибудь меры против массового хулиганства феодосийская полиция? Мер никаких не принималось. О нравах тогдашней полиции ходили жуткие слухи. В участке арестованных избивали до смерти и выпускали искалеченных. Зато в свою очередь и расправлялись с городовыми жестоко, если они нарывались на толпу гуляющих рыбаков. В интересах истины должен отметить, что при всей общей распущенности и хулиганстве случаев воровства, ограбления, взломов почти не было. О знаменитом в то время бандите Быстрицком — беглом каторжнике и грабителе — по Феодосии ходили чудовищные слухи. Он так и не был пойман, а перекочевал из феодосийских окрестностей в другие места.
Законным спутником пьянства и нищеты являлась легкость нравов феодосийцев, их распущенность, массовая проституция. Те многочисленные случаи разврата, свидетелем коих я был в Феодосии, напоминали мне разврат и проституцию портовых городов Средиземноморья, которые я посещал, плавая в качестве штурманского ученика.
Этому обстоятельству много способствовало постоянное пребывание в порту иностранных судов, войска, полунищенское существование работниц табачных фабрик, и, как я говорил, непомерное пьянство среди молодежи обоего пола. Большой половой распущенностью отличались рыбаки. Они задавали тон циничному отношению к каждой женщине. Если до постройки порта от них больше всего доставалось бокам любителей лицезреть голые женские тела, то в конце девятисотых годов рыбачья молодежь главным образом и составляла кадры тех наглецов, которые, окружив плотной толпой места купания женщин, смущали их не только своим присутствием,  но и наглыми приставаниями.
Редко кто из них не имел своей «борохи», из-за которой частенько возникала поножовщина. В вечерние часы Итальянская портовая улица кишела проститутками. Они в изрядном количестве встречались у ресторанов второго разряда, у постоялых дворов. Мальчишкой я знал многих подростков 14-15 лет, которые уже имели любовниц, из-за которых дрались их такие же юные покровители. Во дворе, где жили мы, обе дочки соседа занимались проституцией с молчаливого согласия старых родителей. Помню, как одна из них, опьянев, приняла изрядную дозу нашатырного спирта и умирала у порога дома, пока ее такой же пьяный любовник бегал за доктором.
Картины избиения любовниц, иногда зверские истязания ревнивого ловеласа встречались часто, особенно в праздничные дни. Много раз по ночам, детьми, вскакивали мы от отчаянных женских воплей, грязной брани, смертельных угроз с улицы. Уже мальчишками невольно поддавались мы тлетворному влиянию окружающей среды и знали, кто с кем живет, у кого сколько любовников и любовниц, кто вчера был в притоне таком-то, почему сбежал сейчас же после первой брачной ночи новобрачный. Мы приучались смотреть на вещи просто, нас мало смущались и сокровенные акты не всегда совершались тайно.
В этом отношении печальной славой пользовался «кизильник», расположенный сейчас же за бывшим французским кирпичным заводом. «Кизильник» можно было бы назвать феодосийским лупанарием. Туда водили женщин для одной определенной цели. И женщина, если шла в кизильник, знала, зачем идет. Одной из забав слободских мальчишек служило подглядывание за уединяющимися парами. Сказать девушке: «Я была в кизильнике», — значило признаться: «я была в доме терпимости».
В своих воспоминаниях я не мог пройти мимо тех объективных общеизвестных фактов, которые забываются или за далью прошлого начинают принимать смягченный характер и даже завидную романтику. Отпечаток детских впечатлений и мои первые попытки на дороге жизни долгое время таили в себе все влияние тогдашней обстановки. Понадобились долгие годы, прежде чем я мог отряхнуть с себя весь налет той жизни, о которой еще плачут некоторые и желают ее возврата.
(Продолжение следует.)
Материал подготовлен Б. К. Яремко.
|
