(Продолжение.)
Как-то вопреки строгому приказанию отца я задержался на широком молу. Было около пяти часов, и сотни моряков возвращались из города для посадки на присланные за ними катера и баркасы. Шли в одиночку, по двое или группами, оглушая воздух пьяными возгласами и бранью. За пешеходами торопились на пароконных извозчиках опоздавшие, и, наконец, показался целый ряд дрогалей, на подводах которых, точно штабели дров, лежали мертвецки пьяные моряки.
Такие зрелища незнакомы нам в настоящее время, а тогда это явление было обычным. Публика, толпившаяся на молу, только насмехалась, когда передаваемые с рук на руки, точно поленья, складывались на дно баркаса опьяненные. Оставался один гигантского роста матрос, растерзанный, избитый, с окровавленным лицом и синяками под глазами. Его с трудом подняли четверо матросов и понесли к баркасу. Перед спуском на лестницу мертвецки пьяный моряк оглянулся, вырвался из державших его рук и, точно обезумевший бык, бросился бежать обратно в город. Боцман, наблюдавший за посадкой, и двое из его команды кинулись догонять пьяного. И вот у стен теперешнего морагентства произошел нелепый случай. Обезумевший от алкоголя матрос склонился к земле, поднял обломок железа и, обернувшись, со всей силой ударил по голове одного из своих преследователей. Я увидел размозженную голову, вскинутые кверху руки и услышал пьяный хохот и тревожные крики боцмана. Об этом эпизоде долго говорили по городу. Второй случай из прошлого порта не менее характерен. К нам часто заходил в бухту военный транспорт «Прут». Судно отшвартовывалось у волнореза. Между местными рыбаками и командой транспорта постоянно происходили недоразумения из-за женщин. Во время одной из таких ссор рыбаки убили матроса с транспорта, особенно досаждавшего им своими любовными победами. Во время драки в свою очередь был смертельно ранен убитым матросом его соперник — рыбак. Казалось бы, справедливость восторжествовала! Не так рассуждали друзья убитого с транспорта.
При получении известия об убийстве, матросы разобрали винтовки и кинулись в город, избивая прикладами всех, кто попадался им навстречу. Пострадали окна магазинов и десятки прохожих. Паника охватила Итальянскую улицу, чудовищные слухи ползли по городу. Наконец, офицерам «Прута» удалось уговорить команду возвратиться на транспорт. Два месяца велось следствие и вход в волнорез был закрыт для феодосийцев.
В порту устраивались и торжественные встречи возвращавшихся из Китая войск. На меня произвели тяжелое впечатление «чудо-богатыри», прибывшие в 1901 году сначала на пароходах добровольного флота «Владимир», «Херсон», «Екатеринослав», а затем на зафрахтованных «иностранцах». Город им устроил торжественную встречу. Было все: и речи приветствия, и возгласы «чудо-богатыри». Но вот кончилась парадная часть и на берег выползла оборванная, голодная солдатская масса.
Феодосийцы и здесь остались верными самим себе. Безденежных солдат околпачивали скупкой за бесценок чая и шелка, привезенных из Китая. Долго по городу бродили унылые фигуры орловцев и калужан, защищавших «престиж» России на полях Китая, под стенами Пекина и Тянь-Цзиня.
Там, где сейчас стоят подъемные краны, патриотически настроенная толпа из феодосийских торговцев и рыбаков в дождливый вечер манифестировала перед пароходом «Массажере Маритим», получив известие об объявлении войны Японии, а ретивые офицеры Виленского полка в своем преклонении перед союзницей в тот же вечер заставили пройти церемониальным маршем мимо того же парохода две роты солдат, поднятых ночью с постели.
На широком молу в день праздника Крещения происходил торжественный парад. Сюда стекалось все духовенство города с хоругвями, с иконами. Вдоль мола выстраивался гарнизон. После опущения креста в воду войска давали залп, любители голубей запускали их в воздух. В бухту съезжались лодки, с которых и кидались в воду за крестом местные рыбаки. Долгое время существовал такой обычай: поймавший крест имел право со своими товарищами обходить дома и собирать «на крест». Как-то перепившиеся рыбаки пропили и крест. После этого случая хождение по домам было запрещено.
Таковы отдельные эпизоды из прошлого российского порта. Он обогащал феодосийских дельцов, он был свидетелем любовных вздохов и клятв многих и до ныне живущих жен и мужей, он слышал и прощальные крики разбитых жизнью сердец, тонувших в тихих водах бухты. Значительно позднее после моего отъезда из Феодосии на его плитах разыгрывались тяжелые эпизоды «потемкинской эпопеи». Здесь впервые зазвучал грозный голос грузчиков, заявивших о своем праве на человеческую жизнь, здесь поспешно грузились эшелоны белых, убегавших из Крыма.
Порт неотделим от прошлого Феодосии. Это живая страница из недавних дней города.
Конечно, наши базары не имели столь великих заслуг перед историей. Они любопытны, как место приложения коммерческих дарований феодосийцев!
Базаров было три. Один ближе к Форштадту, второй и третий занимали территорию, которую они занимают и теперь. По существу второй и третий рынки представляли одно целое. О форштадтском базаре я уже говорил.
Второй рынок занимал, главным образом, все пространство, занятое нынешними пассажами и примыкающим к ним скверам. На месте сквера вплоть до фонтана Айвазовского торговали овощами. За овощным рядом располагались продавцы маслом, молоком и колбасными изделиями, ближе к центру продавали мясо. Отрезок Военной улицы заполняли в два ряда подводы с фруктами. Против рыбного пассажа шумела толкучка. В лощине Генуэзского рва стояли бочонки виноторговцев. Существовал галантерейный, книжный и жестяной ряд. На месте теперешнего молочного рынка происходила торговля зерном и хлебом, арбузами, дынями. Ближе к кладбищу продавали сено, уголь, антрацит, известь, дрова. Это и был третий рынок.
За фонтаном Айвазовского виднелось 2-этажное здание лучшего в городе бакалейного магазина, принадлежащего Багдасарову. Такой же крупный бакалейный магазин Кефчиянца размещался в низеньком каменном здании против теперешнего мясного и хлебного пассажа. В окружающих рынок домах оживленно торговали, там же размещались парикмахерские, харчевни, трактиры, бакалейные лавчонки, чебуречные. В базарные дни на рынок выставлялись переносные лотки, палатки, тележки. Два раза в неделю наезжали торговцы с окрестных деревень, хуторов, огородов, садов, колоний. Еще с вечера все дороги, ведущие в город, заполнялись всевозможного вида повозками, тарантасами, арбами.
Огородные овощи привозились болгарами. В черных штанах и рубашках, с постолами на ногах и даже в жару с овчинами, наброшенными на плечи или на мешки с картофелем, выделялись из толпы торговцев сыны далеких Балкан. Медлительные и спокойные, не торопясь, раскладывали они синие баклажаны, белоснежные кабачки, ярко-красные помидоры на мешки, положенные на землю, и не отлучались от своих подвод ни в трактиры, ни в харчевни.
Татары привозили виноград и фрукты. С ними конкурировали греки и армяне — главные перекупщики у татар. Фруктов привозили много и продавались они прямо с возов.
Лучшие масло и колбасные изделия доставлялись немцами из ближайшей колонии Герценберг. Их тарантасы выгодно отличались от безрессорных подвод болгар или архаической арбы татарских садоводов.
Кислое и цельное молоко, а также творог, яйца, сметану привозили русские и украинские поселенцы из Байбуги, Ближних и Дальних Камышей — деревень, расположенных под Феодосией. Большинство парикмахерских, а также торговля галантереей, жестяными изделиями, табаком и папиросами, аптекарскими товарами сосредотачивалась в руках евреев, караимов, крымчаков. Лучшую баранину покупали у татар. Лошадьми торговали цыгане. Они же занимались лужением и ковкой коней.
Все продукты продавались очень дешево. Мне вспомнились некоторые цены. Я очень любил сопровождать родных, когда они отправлялись за базарными продуктами: 1 фунт баранины стоил 10-12 копеек, 1 ф. сыру, брынзы — 12 копеек, лучший сорт чайной колбасы — 20 копеек, лучшее украинское сало — 20 копеек, масло сливочное — 20-30 копеек. Немцы продавали великолепную кровяную колбасу — 5 копеек круг и т.д. За гроши продавались овощи и фрукты. Правда, эти гроши с трудом добывались и нищих было не меньше, чем в другие времена.
Феодосийский базар отличался внешним колоритом и яркостью красок, оживленной толпой, сновавшей между рядами лавок и подвод. Взор останавливался на всевозможного рода нарядах интернациональной толпы. Особенно хороши были костюмы румынок, цыганок и молодых болгарок. Разноголосый хор зазывных криков оглушал покупателей. Каждый продавец хвалил свой товар, повышая голос, чтобы он слышался на большое расстояние, выкрикивал цену предлагаемых товаров.
Совершенно особо, если можно выразиться, от «оседлых» торговцев сновали перелетными птицами по всему базару продавцы сельтерской воды и бузы, горячих чебуреков, вкусной рассыпчатой «пахлавы», разноцветных леденцов, сдобных бубликов, жареных фисташек и гороха с изюмом. На больших металлических дисках разносилась одесская халва, турецкий рахат-лукум, фруктовая пастила, греческая «фрутто». Большим спросом пользовался яблочный сидрет Бродского. Более вкусного напитка я не пил даже в Москве, где когда-то славились знаменитые воды Ланина и Калинкина.
Первое впечатление — все торгую, но никто не покупает. Продают и дети, и взрослые, и молодые, и старые. Кричат то в одиночку, то хором. На дне бывшего Генуэзского рва особое оживление. Здесь неподкупное веселье, песни, пьяные изливания, а иногда и драки, зверское избиение, поножовщина. В такие минуты тревожно свистят полицейские, испуганно разбегаются торговцы бубликами, шашлыками, сальниками и прочими закусками, продаваемыми пьющим вино; голоса усиливаются в своем диапазоне, пока виновников драки не уведут в полицейский участок.
На базаре можно встретить любую домохозяйку. Особенно любили щегольнуть своим присутствием поручиковые и подпоручиковые жены из местного гарнизона. Если и не нужно было ничего покупать, все же придут и обязательно с денщиком, с корзиночкой, в которой лежит виноград и фрукты. Вся Феодосия знала жену начальника таможенной охраны. Молодящаяся дама бальзаковского возраста появлялась на базаре с двумя молодцами-денщиками. Она все пробовала перед покупкой и любила торговаться. К концу базарного дня полны до отказа кофейни, трактиры, харчевни. Из постоялых дворов разъезжаются по домам расторговавшиеся крестьяне. Нераспроданный товар отпускается за бесценок. Это знают беднейшие слои населения и ждут окончания базара с понятным нетерпением. А в кофейнях и трактирах заключаются сделки на сотни, тысячи, десятки тысяч рублей на табак, вино, пшеничное зерно, на кожу и мясо. Кофейней не гнушались даже крупнейшие купцы, фабриканты, хлебные экспортеры, ворочавшие сотнями тысяч.
Когда в 1901 году в ночь на 28 октября в деревне Чонгелеке Феодосийского уезда на земле помещика Черкасова из скважины Крымского нефтяного общества забил нефтяной фонтан, об этом впервые заговорили в кофейнях. За несколько дней до официального освещения в печати отец принес домой эти сведения, случайно услышав о них за чашкой кофе.
К шести часам базар пустел. Десятки подметальщиков свозили горы мусора в тачках, бродячие собаки грызлись за остатки пищи. На фонтане Айвазовского нельзя было найти свободного столика. Они занимались различными спекулянтами, перекупщиками и прочими мародерами легкой наживы, которые жили за счет обманутых крестьян, утром свозивших на базар дары своих садов или огородов. Еще позднее крупные сделки скреплялись изысканными винами крупнейших ресторанов часто под слащавую музыку румынского оркестра или под бравые песни терских казаков.
(Прододжение следует.)
|
